«Цвету наваринского дыму с пламенем».
Такое сукно Чичиков покупает на ярмарке в последней уцелевшей главе второго тома и шьёт из него новый фрак. Глава, от которой осталось начало, середина и обрыв на полуслове, — единственное место во всей поэме, где Чичиков попадает под суд. И единственное, где видно, как в гоголевской губернии из-под суда выходят.
Выходят с помощью бумаги. Чем её больше, тем меньше в деле виноватых.
Баба на месте покойницы
К этой главе Чичиков уже помещик: имение разорённого Хлобуева он сторговал за тридцать тысяч. Хлобуев надеялся на наследство богатой тётки, старухи Ханасаровой, но старуха умерла, оставив завещания, в которых сам чёрт ногу сломит. Чичиков решил, что путаница — это возможность. Нашли женщину, нарядили её на место покойницы, и она под его диктовку подписала новое завещание.
Женщину схватили. Об этом Чичикову сообщает князь, генерал-губернатор, — коротко, как о деле решённом. Чичиков бросается к нему, хватает за сапог, и жандармы уводят его в острог. В первом томе Чичиков со всеми обходителен и ни перед кем не теряет лица. Здесь он на полу.
Пола наваринского дыма
В остроге Чичиков рвёт на себе волосы и новый фрак, отрывает полу и швыряет её прочь. Тот самый, ярмарочный, цвету дыму с пламенем, пошитый на счастье. К нему приходит откупщик Муразов, которого Гоголь писал образцом честного богатства, и начинает с горестного «Ах, Павел Иванович, Павел Иванович, что вы сделали?». Дальше идёт разговор о богатстве, которое никто не может украсть и отнять. Чичиков плачет и обещает исправиться.
Обещание дано. Выручают его, однако, другие люди и по другим правилам.
«Спутать, спутать — и ничего больше»
Следом в острог является юрисконсульт, человек, у которого на каждое дело есть встречное дело. Совет его укладывается в одну фразу: «Спутать, спутать — и ничего больше». Пусть в деле появятся новые лица, новые доносы, новые обстоятельства, пусть каждая бумага рождает две: суд захлебнётся раньше, чем доберётся до сути. Рядом с юрисконсультом работает чиновник Самосвистов. Он переодевается жандармом, с усами и бакенбардами, сменяет часового и подменяет схваченную женщину другой, которая о деле ничего не знает. Заодно добывает Чичикову его шкатулку и опасные бумаги, уже запечатанные.
Цену Самосвистов называет без стеснения: тридцать тысяч на всех.
Ровно столько Чичиков отдал за имение Хлобуева. По опекунской таксе первого тома, двести рублей под залог одной ревизской души, это сто пятьдесят мёртвых душ. Свобода в губернии стоила столько же, сколько земля, и пересчитывалась в тех же единицах.
Князь, который собирался судить по всей строгости, тонет в бумагах, которые наплодили юрисконсульт и Самосвистов, сдаётся на уговоры Муразова и отпускает Чичикова. Наутро тот уезжает из города.
Не пойман — не вор. Поймали ту, что подписала. Тот, кто диктовал, наутро уехал.
Второй том, который за Гоголя написала нейросеть: девять глав, вступительная статья Владислава Отрошенко и 21 иллюстрация в манере Агина. До острога в этой книге Чичиков не доезжает.
1 450,00 ₽В корзину
Острог, которого нет у машины
В «Возрождении» этой сцены нет. Сбер и арт-куратор проекта Владислав Отрошенко решили не дописывать уцелевшие гоголевские главы, и нейросеть повела Чичикова от бегства из города N, где его оставил первый том. Почему так решили и что из этого вышло, разобрано в статье о втором томе от ГигаЧата. Острог, оторванная пола и юрисконсульт с его «спутать» остались только у Гоголя — в черновиках, которые сам автор приговорил к огню, а Николай Трушковский в 1855 году всё-таки напечатал.
Кончается глава собранием чиновников. Князь говорит им о беззаконии, которое разъело губернию, обещает суд быстрый и строгий и взывает к совести. Речь не дописана. В ранней редакции, напечатанной по первоначальному слою автографа, текст обрывается на словах «и мы едва».
